3 октября 2012

Становимся ли мы агрессивнее по мере эволюции?

Эрнест Халамайзер

+1Комментировать

Нам повезло. Мы живем в самое мирное время за всю историю нашего вида, утверждает Стивен Пинкер в своей книге The Better Angels of Our Nature. Используя целую гору статистики, Пинкер доказывает, что уровень насилия неуклонно снижается уже 6000 лет подряд.

По меркам эволюции это незначительный промежуток. Мы все еще агрессивны, но человеческая природа, доказывает Пинкер, все же эволюционировала благодаря культурным сдвигам — изменениям в политике, законах, торговле, морали, росту космополитизма. Мы стали чутче относится к страданиям друг друга.

Другие животные сражаются за ресурсы и половых партнеров. Люди враждуют не только по биологическим, но и по культурным причинам. Только мы воюем в защиту чести и ценностей. Тем не менее групповое насилие встречается и в животном мире. Волки сражаются стая на стаю. Наши ближайшие родственники шимпанзе воюют с соседями группами (гарвардский приматолог Ричард Рэнем считает, что это от них мы унаследовали коалиционную психологию). Шимпанзе, однако, конфликтуют из-за территории. Наша агрессия уникальная тем, что основана на идеях, убеждениях и символах культурной идентичности.

Больше того, конфликт — неотъемлемая часть нашей социальной организации. Мы единый вид, но легко распадаемся на враждующие группы по признаку убеждений. Это наблюдается не только в политике и бизнесе, но и в самых незначительных вещах, вплоть до вкусовых предпочтений. Даже при самой малейшей разнице в культуре появляются непримиримые партии.

Этот антагонизм парадоксальным образом взаимоувязан с нашей способностью к масштабной кооперации и альтруизмом. Любовь к брату по клану уживается со жгучей ненавистью к чужакам (мать Тереза плюс Рэмбо).

Подобного рода психология была оправдана в эпоху соперничества между тысячами враждующих племен. Мы жили в такой обстановке большую часть своей истории. Археологические раскопки и исследования современных племенных сообществ показывают, что в межгрупповых конфликтах погибало в среднем 14% людей. Достаточно, чтобы выработалась коалиционная психология.

Межгрупповые конфликты в нашей природе, но они также подкрепляются культурой. Культура разделяют людей с помощью бесчисленных маркеров — дресс-кода, еды, ритуалов. Культура предписывает, за что воевать.

Особенно большое значение имеет природа сообщества — индивидуалистское оно или коллективистское. Люди из коллективистских культур хуже относятся к чужакам и легче жертвуют своими интересами ради интересов группы.

Мишель Гельфанд из Университета Мэриленда сравнивала мышление американцев с мышлением жителей семи коллективистских стран — Египта, Ирака, Иордании, Ливана, Пакистана, Турции и ОАЭ. Оскорбления чести и достоинства легко вызывают агрессивную реакцию, особенно у людей из коллективистских обществ. Гельфанд убедилась, что в США такие оскорбления легче сходят с рук, чем в семи указанных странах. В коллективистских  обществах люди воспринимают себя как продолжение семьи, клана, племени, нации, уммы. Обида одного воспринимается как посягательство на все сообщество.

Такие ценности — беспрекословная готовность защищать честь группы — психологи называют «святынями». Святыни абсолютны, они не подлежат обмену на ресурсы и не могут быть предметом компромисса (вспомните реакцию мусульман на «Невинность мусульман»).

Недавно нейробиологи обнаружили, что мы думаем о святынях не так, как обычных предпочтениях. При сканировании фМРТ видно, что если попросить любителя Coca-Cola заявить «я пью Pepsi», включатся части мозга, анализирующие преимущества и недостатки такого решения. Заявление «Я верю в бога» или «я не желаю убивать невиновного» активируют зоны, отвечающие за установку правил поведения. Это доказывает, что святыни воспринимаются человеком как безусловные, не подлежащие обсуждению правила.

Святыни не всегда связаны с религией. Гражданские свободы, демократия, забота об окружающей среде тоже могут быть святынями. Однако религии и их ритуалы помогают упрочить эти святыни. Исследования среди американцев демонстрируют, что чем чаще люди ходят в церковь, тем сильнее их вера в святыни — и в религиозные, и в обычные.

Ритуалы сплавляют личное самоощущение с членством в группе — неважно, литургия это или марширование на плацу. Синхронные движения делают людей более послушными и более агрессивными к чужакам. Самые экстремальные (и одни из самых эффективных) ритуалы основаны на совместном переживании страха и боли.

Людям от природы свойственна эмпатия — способность сопереживать боли других. Как мы преодолеваем эту реакцию, когда наносим вред членам враждебного объединения? Ребекка Саксе и Эмили Брюно из MIT изучали этот вопрос на арабах и израильтянах. Им давали почитать разные истории. В одних члены их соплеменники испытывали боль, в других — их враги, в третьих — жители Южной Америки. На словах арабы и израильтяне выказали одинаковый уровень эмпатии латиноамериканцам и своим сородичам. Друг другу они сочувствовали гораздо меньше. Сканирование мозга, тем не менее, показало, что друг другу они сочувствуют одинаково. Что же произошло?

По мнению Брюно, реакция сочувствия складывается из нескольких этапов. Сначала мы фиксируем чье-то страдание (это то, что зафиксировали приборы у арабов и евреев). Затем мы решаем, как к этому относится. Если мы считаем, что человек заслужил страдание, то чувствуем ликование. Если считаем, что не заслужил, ощущаем себя не в своей тарелке и порываемся помочь. Или просто относимся индиффирентно.

Комбатанты (участники боевых действий) обычно развивают в себе отстраненное отношение к мучениям врагов. Если детально рассказать комбатанту о жизни его врага, он может изменить свое отношение. Но если силы противников слишком неравные (американцы против арабов или афганцев), то сильный способен на эмпатию, а слабый — вряд ли.

Источник: New Scientist